Перейти к содержанию

Москва Хикмета

(1)

Я не думаю, что пока что, после шести месяцев жизни в Турции и знакомства с ее языком и культурой, я могу рассказать больше, чем знаете вы сами.

Про Назыма Хикмета же написаны сотни, если не тысячи книг, сломано немало копий в еще совсем недавних спорах, возвращать ли ему гражданство посмертно (2009).

С одной стороны, он осмеливался не соглашаться с тезисами Ататюрка, с другой, его талант и наследие слишком сильны, чтобы просто отмахнуться. Гражданство пришлось в итоге скрепя сердце возвращать.

Хотя какая ему, лежащему на Новодевичьем и признанному во всем мире, уже разница.

Однако кое-что вкусное у меня для вас есть. Поговорим про политическую и социально-культурную ситуацию в Советском Союзе последних лет жизни поэта (1950-1963).

Приезд Хикмета в Москву в 1950 в российской историографии называется «возвращением в Советский Союз»: он здесь был в 1920е и лично знал весь культурный истеблишмент, включая самых смелых экспериментаторов того времени — Мейерхольда и Маяковского.

Но поэта поджидали сюрпризы. И запрет на упоминание Мейерхольда, которого он боготворил, — был лишь каплей в море.

Во-первых, после окончания Второй мировой в стране витало ощущение Пирровой победы, где потерь было больше, чем завоеваний. Неслучайно первый раз годовщину разгрома Гитлера отмечали только в 1965, на двадцатилетие.

Сталин еще до войны боялся собственного окружения, и нет ничего удивительного, если он и правда так же в точности боялся народа-победителя, который прошел через ад и который, идя на Берлин, видел иную жизнь в Европе.

Паранойя и страхи усиливались. Поговаривали даже, что Сталин менял маршруты своего автомобиля за несколько минут до поездки.

Итак, Назым Хикмет, во-первых, помнил ранний Советский Союз с его романтикой и свободой, во-вторых, он и сам прошел через 17 лет тюрем. Держа эти воспоминания, он, пусть и с больным сердцем, оказывается в Москве во второй раз. Можно ли такого стреляного бойца чем-то напугать? Очень вряд ли.

Он продолжает бунтовать. Как бунтовал против Ататюрка. Несмотря ни на какие риски. Отлично говоря на русском, он быстро сходится со всей творческой тусовкой того времени — и Илья Эренбург тоже был среди его друзей. Именно ему он часто жаловался, что очень странно упоминать имя Сталина всюду. Хикмет уважал «отца народов», но считал бесконечное славословие просто плохими стихами.

А вот Сталин Хикмета, по всей видимости, побаивался. Есть еще одна городская полулегенда, что, дескать, Сталин предпочитал не встречаться с поэтом, делегируя обязанность Маленкову.

Если очень схематично обрисовать российскую историю, то в ней «сторожа» сменяются «пофигистами». То есть период долгой и крутой диктатуры сменяется небольшим периодом, отдаленно напоминающим свободу.

В 1953 Сталин отдает концы. В СССР начинается период, известный как Оттепель. Ее он застает целиком: к власти в результате подковерных интриг приходит Хрущев, которого смещают в 1962. Хикмет умирает в 1963.

Хикмет принимает участие в Двадцатом съезде КПСС, где поддерживает развенчание культа личности Сталина, и тем самым старый коммунист ни на секунду не поступился своими принципами, ведь при жизни Сталина он, как мы помним, был чуть ли не единственным в СССР, кто выступил против этого культа открыто.

В творческих кругах Хикмет был встречен на ура. Тому было несколько причин. Во-первых, он был среди немногих выездных и часто путешествовал по странам социалистического лагеря. Во-вторых, он представлялся уцелевшим осколком старой, еще романтико-большевистской культуры. Ведь никакой «неофициальной культуры» при Сталине не было — и не могло быть: она была выжжена и удавлена, а активные на тот момент «деятели культуры» во многом осознавали свою отсталость.

В СССР одним из самых сильных произведений по Хикмету стала мультипликация «Влюбленное облако» (1957), в которой сложно не увидеть намеки на социально-политические процессы, где Айше, Кара Сейфи, Ветер и Облако — это аллегорические олицетворения общественных сил, которые принимают свое правильное или неправильное решение на конкретном этапе.

Давайте посмотрим «Влюбленное облако». Текста на русском там немного, да и главное — это сама мультипликация, плюс турецкий читатель знает содержание без дополнительных комментариев. В мультфильме звучат стихи Хикмета в переводе на русский язык.

(2)

Вторая часть нашего путешествия в Советский Союз последних лет жизни Хикмета — архитектурная. Город — это существенная часть нашего восприятия культуры, так как это неизбежная повседневность, влияющая на наше восприятие бытия. Любое же изменение лица города, особенно если оно происходит бешеными темпами, не может не поразить даже самого опытного и умудренного жизнью.

Москва, какой ее застал Хикмет, это Москва позднего сталинского неоренессанса, когда на первый план было выведено освоение метафоры классического города с прямыми проспектами, стрелообразными бесконечными перспективами и точнейшими пропорциями зданий. Сам по себе сталинский неоренессанс начался в тридцатые годы двадцатого века, но реальных размахов стройка достигла именно к приезду Хикмета.

Такая небольшая прогулка по Москве того времени даст небольшое понимание, почему Хикмет если и тосковал по родной Турции, то не сказать чтобы уж очень. Он понимал, что на его глазах идет строительство чего-то великого и на века. На тот момент, учитывая еще и послевоенную разруху по всей Европе, круче были только американские Нью-Йорк и Сан-Франциско.

В середине 1950х сталинский архитектурный проект сворачивается. Хрущев издает декрет «Об архитектурных излишествах» — и на первый план выходит массовая застройка для решения насущного жилищного вопроса. И это тоже не могло не произвести впечатление на Хикмета, который, по сути, был свидетелем обновляющейся стройки советского народа. Особенно тиражировалась в медиа застройка Черемушек: когда-то пустынное поле, в котором выросли сотни домов, где разместились и москвичи, и новоприезжие.
Интересно, что Хрущева относительно незаметно сменяет Брежнев, который сначала делает вид, что продолжает политику и строительство в духе предшественника, но постепенно все скатывается в застой. Хикмет Брежнева, к счастью, уже не застал. Как в «Гудбай Ленин»: die Mutter starb glücklich, «мама умерла счастливой».

Похоронен Хикмет на Новодевичьем кладбище. Это культурно важный момент: как Литераторские мостки в Петербурге, так и Новодевичье в Москве — это честь, которой удостаиваются только те, кто сделал немало для русской культуры. Хикмету посвящали стихи многие советские поэты, и самый приличный из них — Евгений Евтушенко, написавший в целом неплохое стихотворение памяти турецкого поэта.
Прочитаем стихотворение Евтушенко «Сердце Хикмета».

(3)

Сердце Хикмета

Когда я устаю
от ложных правд,
от скользкого бесстыжего нажима,
я вспоминаю рыжего Назыма
и голос чуть гортанный:
«Здравствуй, брат!

Ну что ты нос повесил?
Ерунда!
С поэмой стоп?
Давай вдвоём дотянем.
Нет денег?
Раздобудем — не беда.
Нет девушки?
Так мы её достанем!»

А что-то самого его сверлит
и страшно проступает
сквозь морщины.
«Всё хорошо,
да сердце вот болит.
Но что грустить?
Пока болит — мы живы».

Поэзия для некоторых —
роль,
для некоторых —
лавочка,
нажива,
а для таких, как он,—
не роль,
а боль —
вот и болело сердце у Назыма.

Однажды,
доверяя не совсем,
мне врач его заботливый велела:
«Смотрите —
избегайте острых тем,
чтоб у Назыма сердце не болело!..»
Наивный врач…
Ушёл ваш пациент.
Не помогло всё ваше прилежанье,
а его сердце,
тайно уцелев,
болеть и после смерти продолжает.

Оно болит
за боль мою во мне,
оно болит
за русских и за турок,
за всех, кто, как Назым,
свободен в тюрьмах,
за всех, кто на свободе
как в тюрьме.

Воспитанное нежностью тюрьмы,
врачам —
посмертным даже —
непослушно,
оно болит,
когда трусливы мы,
оно болит,
когда мы равнодушны.

Болит, когда другому:
«Здравствуй, брат!» —
сказать не можем так же добро,
смело…
Так пусть за всё сердца у нас болят,
чтоб у Назыма сердце не болело!

1967